![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
takcaВчера, 22 апреля, был день рождения у двух людей, которые сыграли большую роль в моей увлекательной жизни. между собой они незнакомы, но каждый внес свою немалую лепту в формирование меня как эмбриона, человека и таксы.
Первый - Владимир Ильич Ленин.
Если бы не он, то даже крошечного шанса встретиться не было бы у моих прадеда с прабабкой.
Прабабушка моя, Марья Николавна, родилась в 1900 году, в Москве, в дворянской семье. Росла в заботе, в положенном возрасте была отдана в Александринку, московский аналог Смольного института благородных девиц, где и училась до 1917 года. Закончила она Александринку или нет - мне неизвестно. События 1917 года образование девушки могли и прервать - но, поскольку учение юных барышень начиналось чуть не с рождения - ни три языка, ни знание математики, астрономии и дворцового этикета отнять было уже нельзя.
Отец Маши, Николай Николаевич, полковник царских войск, революции не покорился - он ее просто и с удовольствием принял и перешел на сторону рабочих и крестьян, сочувствуя идеям равенства и братства.
В 1920 году, когда из Риги потекли задушенные буржуинами деятели латвийской революции, Николай Николаевич работал директором госпиталя для революционных красноармейцев. В какой-то из его тяжелых трудовых дней обком партии прислал комиссара (ибо какой госпиталь без комиссара!) - статного юношу с горящими глазами, рижского подпольщика, идейного латышского стрелка - Гирша Мееровича Браговича. В Росии для лучшего произношения и правильного восприятия сложное свое имя юный Гирш поменял на Григория Мироновича, после чего и приступил к обязанностям комиссара - то есть политрука - человека, идейно рулящего правильными воззрениями госпиталя.
Регулярно помогающая папеньке по госпитальным делам Маша обратила внимание на Григория Мироновича - и изящество его черт, и трогательная бледность туберкулезного больного пленили юную выпускницу Александринки. Маша влюбилась, и Григорий Миронович ответил ей взаимностью. В 1922 году дочь благородного, но революционного дворянина и латышский стрелок еврейско-обкомовского происхождения сочетались официальным браком - с благословения папеньки и госпитального комитета партии. Новобрачная поменяла фамилию.
В 1926 году счастливая советская семья произвела на свет младенца Владимира.
МАрия с Григорием планировали жить долго и счастливо, но туберкулез в то время радикально не лечился, и в 1932 году Гирш Меерович Брагович скончался. Чем и спас свою семью - в 1937 году практически весь состав старого рижского обкома был репрессирован.
Пережив трагедию, Марья Николавна сочеталась браком с партийным, но не деятельном в этом плане скульптором - Иосифом Александровичем Рабиновичем. В этот раз она фамилию менять не стала - зачем?
Сын дворянки и революционера поступил на мехмат МГУ, там познакомился с изящной барышней из владимирского колхоза, той самой моей бабушкой, которая чуть пожже запускала спутники.
Дальнейшие матримониальные союзы нашей семьи уже вовсе не имели черт классового мезальянса, но, не будь того, первого, имени Ильича - не было бы ничего.
Второй - большой человек и еще больший алкоголик, приятель мой Витька.
Мы познакомились лет 20 назад, я только закончила школу, а из армии пришел одноклассник тогда еще не мужа моего, а так, влюбленного мальчонки.
Витек гуляли, отмечая отбытие из рядов защитников. Чуть не ежевечерне, то во дворе, то по квартирам собирались шумные компании, прославляющие щедрого возвращенца и возливающие за его счет несчитанными литрами разнообразные алкогольные напитки.
Витек вел себя, как царевна-лягушка. Правым рукавом махнет - из него бутылка водки выпадет, левым - полбатона колбасы докторской, а рукава закончатся - на тебе, друг, пятерку, сходи в магазин, сам что-нибудь выбери.
Было весело, шумно и пьяно.
Мы с мужем стали жить вместе, Витька уехал в общагу МГУ жить с прекрасной физической студенткой. Работал в милиции, но пил неприлично даже для охранника правопорядка, так что выгнали его и из милиции, и из общаги.
Вернулся, стал искать работу. Руки у него те, что в народе называются золотыми, он мог все, от ремонта магнитофона до строительства дома. Были у него все шансы стать качественным свободным работягой, но вот беда - очень мешала лень. Кроме золотых рук, у Витьки были золотые мозги и полное отсутствие каких-либо целей и воли. Заработав денег, он немедленно накупал водки и книжек, находил компанию и, под дружескую беседу, наквашивался до растительного состояния. Утром отмокал в ванне с книжкой, а вечером заново, и так, пока не кончатся деньги.
Культурные развлечения только книжками не заканчивались, мы втроем регулярно играли в преферанс. Витька приходил к нам, приносил коньяк "Белый аист", лимон, шоколаду, варил кофе. Он обалденно варил кофе и меня научил, я не умела. Кофе надо молоть самому, и не в пыль, лучше ручной мельничкой. Можно бросить пару гвоздик, или чуть корицы, или несколько немолотых перчинок, крошку соли, чтобы убрать горечь, потом залить турку холодной водой и поставить на средний огонь. Когда кофе поднимется, отставить в сторону, дать опасть пене, затем снова поставить на огонь и снова дать пене подняться. Дать немного остыть, опуститься гуще, и аккуратно разлить по чашкам, не теряя пены. Ох, и вкусно у него получалось.
Мы садились писать пулю. Сибаритствующий Витек сначала с наслаждением обнюхивал рюмку, потом отпивал, закатывал глаза, ждал, когда провалится коньяк. Потом прихлебывал кофе, съедал дольку лимона. Шоколад полагался мне.
Играли мы с трех кругов распасов, чтобы жизнь малиной не казалось. На распасах Витька брал меньше всех, он хорошо считал и и все помнил. К началу самой игры было выпито по четыре рюмки, Витька переставал внюхиваться в коньяк и лупил его, как водку, банально зажовывая лимоном. Карты розданы, мы спасовали, Витька - два паса в прикупе чудеса! берет прикуп, морщится, ну, что, еще по одной? Еще. И еще пара взяток в гору.
Он почти всегда проигрывал, не оттого, что не умел, а преферанс для него игра азартная, как в дурака. У него вся жизнь - сплошной азарт.
Прошло какое-то время, я развелась, начались разнообразные проблемы. Витька меня спасал от чего придется - подкидывал денег, чинил проводку, пару раз даже сидел с ребенком. Делал он это все даже не столько от симпатии ко мне, а потому что. Такой человек - его просишь, он помогает. Не особенно разбираясь, кому.
А однажды он позвонил и таинственным голосом агента Смита сказал - я сейчас к тебе зайду. Заходи, удивилась я, чего звонишь-то. Тебе всегда рада. а я не один зайду, еще более загадочно сообщил Витек. Жди.
Я села ждать.
Раздался звонок в дверь, я открыла, за дверью стоял Витек, а у него на руках... Крошечная носатая вертлявая сосиска. Такса Мотя. Она вылетала с его рук, помчалась в кухню, обнаружила там моего колли Лаки и немедленно вцепилась в его виляющий хвост. Так и повисла, рыча и пискляво тявкая. Невыносимо прекрасная в своей нелепости.
И вот тут я влюбилась в такс.
Мотя, Матрена, росла у меня на глазах и, частично, руках. Любимая ее игрушка, Лаки, жила у меня дома, и Мотя от своего подъезда рвалась в соседний дом, ко мне. С порога бросалась на колли, он уже переставал вставать, все равно заедят и уронят, так и лежал ковриком, пока по нему с восторгом и урчанием лазила растущая девица.
Уежжая, Витька оставлял Мотю мне, она спала со мной в постели, вытянувшись вдоль стенки диванным валиком, и занимала поутру Хрюнделя, когда тот пытался добиться завтрака от сонной матери. Я оставляла с вечера на тумбочке пачку печения и пакет сока, и утром они на пару это все поедали, засыпая крошками и заливая соком многострадальный старый ковер.
Когда Хрюндель учился в первом классе, мы с ним уехали жить к бабушке. Витька приежжал чинить свет, вешать полки, подключать стиральную машину. Две старых "эврики" мы оттащили на помойку, весело и с песнями - я сидела на машинке, а Витька катил нас с горы по снежку к помойке, мы вопили "поберегись!", и прохожие от нас шарахались. Рядом бежала Мотя и гавкала, на чем свет стоит. Происходящее ей явно не нравилось.
Мы изредка созванивались поначалу, но у меня было много работы и мало времени, да и Витька больше нетверез звонил, так что контакты наши сошли на нет. По агентурным данным Витька все также бодр и весел, а вот про Мотю ничего не говорят. Я надеюсь, что у нее тоже все хорошо.
Так что, Витечка, хоть ты, наверняка, к инету никакого отношения не имеешь - я тебя поздравляю с прошедшим, желаю тебе крепкого здоровья, при твоем образе жизни это первое дело. Сам будь здоров и собаку не болей, она моя первая таксячая любовь.
С днем рождения вас, дяденьки, хоть вы такие разные.
Первый - Владимир Ильич Ленин.
Если бы не он, то даже крошечного шанса встретиться не было бы у моих прадеда с прабабкой.
Прабабушка моя, Марья Николавна, родилась в 1900 году, в Москве, в дворянской семье. Росла в заботе, в положенном возрасте была отдана в Александринку, московский аналог Смольного института благородных девиц, где и училась до 1917 года. Закончила она Александринку или нет - мне неизвестно. События 1917 года образование девушки могли и прервать - но, поскольку учение юных барышень начиналось чуть не с рождения - ни три языка, ни знание математики, астрономии и дворцового этикета отнять было уже нельзя.
Отец Маши, Николай Николаевич, полковник царских войск, революции не покорился - он ее просто и с удовольствием принял и перешел на сторону рабочих и крестьян, сочувствуя идеям равенства и братства.
В 1920 году, когда из Риги потекли задушенные буржуинами деятели латвийской революции, Николай Николаевич работал директором госпиталя для революционных красноармейцев. В какой-то из его тяжелых трудовых дней обком партии прислал комиссара (ибо какой госпиталь без комиссара!) - статного юношу с горящими глазами, рижского подпольщика, идейного латышского стрелка - Гирша Мееровича Браговича. В Росии для лучшего произношения и правильного восприятия сложное свое имя юный Гирш поменял на Григория Мироновича, после чего и приступил к обязанностям комиссара - то есть политрука - человека, идейно рулящего правильными воззрениями госпиталя.
Регулярно помогающая папеньке по госпитальным делам Маша обратила внимание на Григория Мироновича - и изящество его черт, и трогательная бледность туберкулезного больного пленили юную выпускницу Александринки. Маша влюбилась, и Григорий Миронович ответил ей взаимностью. В 1922 году дочь благородного, но революционного дворянина и латышский стрелок еврейско-обкомовского происхождения сочетались официальным браком - с благословения папеньки и госпитального комитета партии. Новобрачная поменяла фамилию.
В 1926 году счастливая советская семья произвела на свет младенца Владимира.
МАрия с Григорием планировали жить долго и счастливо, но туберкулез в то время радикально не лечился, и в 1932 году Гирш Меерович Брагович скончался. Чем и спас свою семью - в 1937 году практически весь состав старого рижского обкома был репрессирован.
Пережив трагедию, Марья Николавна сочеталась браком с партийным, но не деятельном в этом плане скульптором - Иосифом Александровичем Рабиновичем. В этот раз она фамилию менять не стала - зачем?
Сын дворянки и революционера поступил на мехмат МГУ, там познакомился с изящной барышней из владимирского колхоза, той самой моей бабушкой, которая чуть пожже запускала спутники.
Дальнейшие матримониальные союзы нашей семьи уже вовсе не имели черт классового мезальянса, но, не будь того, первого, имени Ильича - не было бы ничего.
Второй - большой человек и еще больший алкоголик, приятель мой Витька.
Мы познакомились лет 20 назад, я только закончила школу, а из армии пришел одноклассник тогда еще не мужа моего, а так, влюбленного мальчонки.
Витек гуляли, отмечая отбытие из рядов защитников. Чуть не ежевечерне, то во дворе, то по квартирам собирались шумные компании, прославляющие щедрого возвращенца и возливающие за его счет несчитанными литрами разнообразные алкогольные напитки.
Витек вел себя, как царевна-лягушка. Правым рукавом махнет - из него бутылка водки выпадет, левым - полбатона колбасы докторской, а рукава закончатся - на тебе, друг, пятерку, сходи в магазин, сам что-нибудь выбери.
Было весело, шумно и пьяно.
Мы с мужем стали жить вместе, Витька уехал в общагу МГУ жить с прекрасной физической студенткой. Работал в милиции, но пил неприлично даже для охранника правопорядка, так что выгнали его и из милиции, и из общаги.
Вернулся, стал искать работу. Руки у него те, что в народе называются золотыми, он мог все, от ремонта магнитофона до строительства дома. Были у него все шансы стать качественным свободным работягой, но вот беда - очень мешала лень. Кроме золотых рук, у Витьки были золотые мозги и полное отсутствие каких-либо целей и воли. Заработав денег, он немедленно накупал водки и книжек, находил компанию и, под дружескую беседу, наквашивался до растительного состояния. Утром отмокал в ванне с книжкой, а вечером заново, и так, пока не кончатся деньги.
Культурные развлечения только книжками не заканчивались, мы втроем регулярно играли в преферанс. Витька приходил к нам, приносил коньяк "Белый аист", лимон, шоколаду, варил кофе. Он обалденно варил кофе и меня научил, я не умела. Кофе надо молоть самому, и не в пыль, лучше ручной мельничкой. Можно бросить пару гвоздик, или чуть корицы, или несколько немолотых перчинок, крошку соли, чтобы убрать горечь, потом залить турку холодной водой и поставить на средний огонь. Когда кофе поднимется, отставить в сторону, дать опасть пене, затем снова поставить на огонь и снова дать пене подняться. Дать немного остыть, опуститься гуще, и аккуратно разлить по чашкам, не теряя пены. Ох, и вкусно у него получалось.
Мы садились писать пулю. Сибаритствующий Витек сначала с наслаждением обнюхивал рюмку, потом отпивал, закатывал глаза, ждал, когда провалится коньяк. Потом прихлебывал кофе, съедал дольку лимона. Шоколад полагался мне.
Играли мы с трех кругов распасов, чтобы жизнь малиной не казалось. На распасах Витька брал меньше всех, он хорошо считал и и все помнил. К началу самой игры было выпито по четыре рюмки, Витька переставал внюхиваться в коньяк и лупил его, как водку, банально зажовывая лимоном. Карты розданы, мы спасовали, Витька - два паса в прикупе чудеса! берет прикуп, морщится, ну, что, еще по одной? Еще. И еще пара взяток в гору.
Он почти всегда проигрывал, не оттого, что не умел, а преферанс для него игра азартная, как в дурака. У него вся жизнь - сплошной азарт.
Прошло какое-то время, я развелась, начались разнообразные проблемы. Витька меня спасал от чего придется - подкидывал денег, чинил проводку, пару раз даже сидел с ребенком. Делал он это все даже не столько от симпатии ко мне, а потому что. Такой человек - его просишь, он помогает. Не особенно разбираясь, кому.
А однажды он позвонил и таинственным голосом агента Смита сказал - я сейчас к тебе зайду. Заходи, удивилась я, чего звонишь-то. Тебе всегда рада. а я не один зайду, еще более загадочно сообщил Витек. Жди.
Я села ждать.
Раздался звонок в дверь, я открыла, за дверью стоял Витек, а у него на руках... Крошечная носатая вертлявая сосиска. Такса Мотя. Она вылетала с его рук, помчалась в кухню, обнаружила там моего колли Лаки и немедленно вцепилась в его виляющий хвост. Так и повисла, рыча и пискляво тявкая. Невыносимо прекрасная в своей нелепости.
И вот тут я влюбилась в такс.
Мотя, Матрена, росла у меня на глазах и, частично, руках. Любимая ее игрушка, Лаки, жила у меня дома, и Мотя от своего подъезда рвалась в соседний дом, ко мне. С порога бросалась на колли, он уже переставал вставать, все равно заедят и уронят, так и лежал ковриком, пока по нему с восторгом и урчанием лазила растущая девица.
Уежжая, Витька оставлял Мотю мне, она спала со мной в постели, вытянувшись вдоль стенки диванным валиком, и занимала поутру Хрюнделя, когда тот пытался добиться завтрака от сонной матери. Я оставляла с вечера на тумбочке пачку печения и пакет сока, и утром они на пару это все поедали, засыпая крошками и заливая соком многострадальный старый ковер.
Когда Хрюндель учился в первом классе, мы с ним уехали жить к бабушке. Витька приежжал чинить свет, вешать полки, подключать стиральную машину. Две старых "эврики" мы оттащили на помойку, весело и с песнями - я сидела на машинке, а Витька катил нас с горы по снежку к помойке, мы вопили "поберегись!", и прохожие от нас шарахались. Рядом бежала Мотя и гавкала, на чем свет стоит. Происходящее ей явно не нравилось.
Мы изредка созванивались поначалу, но у меня было много работы и мало времени, да и Витька больше нетверез звонил, так что контакты наши сошли на нет. По агентурным данным Витька все также бодр и весел, а вот про Мотю ничего не говорят. Я надеюсь, что у нее тоже все хорошо.
Так что, Витечка, хоть ты, наверняка, к инету никакого отношения не имеешь - я тебя поздравляю с прошедшим, желаю тебе крепкого здоровья, при твоем образе жизни это первое дело. Сам будь здоров и собаку не болей, она моя первая таксячая любовь.
С днем рождения вас, дяденьки, хоть вы такие разные.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
(no subject)
Date: 2009-04-23 02:37 pm (UTC)(no subject)
Date: 2009-04-23 04:52 pm (UTC)У нас тоже в семье говорится, что своей преждевременной смертью дед спас всех от репрессий.
(no subject)
Date: 2009-04-23 06:19 pm (UTC)Прадед мой был художником-иллюстратором, рязанским помещиком. У меня даже есть альбом с его рисунками и фотографиями. Не встретилась бы его дочь с украинским крестьянином никогда, если б не революция.
Но потерял бы от этого мир что-нибудь? Ответа нет...
(no subject)
Date: 2009-04-23 09:06 pm (UTC)меня бы тоже не было, если бы не дедушка Ленин, - потому как Кубань и Сибирь страшно далеки друг от друга:)...
(no subject)
Date: 2009-04-24 06:30 am (UTC)(no subject)
Date: 2009-04-25 07:02 pm (UTC)